Волки сухого оврага*

...злодеи, вызывающие изумление, преступники, достойные уважения,
чудовища величавые, души, которые отвратительный порок
привлекает свойственным ему величием, привлекает силой,
ему потребной пред лицом опасностей, его сопровождающих.
Здесь видишь людей, которые готовы обняться с дьяволом,
потому что нет человека, ему подобного...

(Фридрих Шиллер. Из неопубликованного в свое время предисловия к пьесе «Разбойники»)

I. КОЛЮЧЕЕ ПОДПОЛЬЕ (КАК Я СЮДА ПОПАЛ?)

Смерть есть лекарство от жизни, а не жизнь от смерти.
(Милорад Павич)

Бесконечно устав от «очистки» авторских и смежных прав в соответствующем подотделе главного «блатного» лэйбла Master Sound Records Ltd., я составляю эти «телеги», как повстанцы-чехи Яна Жижки свои таборы в боях со Священной Римской Империей. Телеги-таборы кольцуются вокруг меня ночью, заставляя вспомнить об ощущении, возникшем у одного из критиков Кафки (кстати, жившего и работавшего в Праге) по глубоком погружении в написанное им – о гигантской анаконде, свивающейся неисчислимыми кольцами едва ли не вокруг всего человечества. Змей этот сотворен Кафкой, бесконечно уставшим от службы клерка... Но так извивается же.

Как я попал в так называемый «русский шансон»? Да так попал, что сподобился в итоге написать книгу о нем: «Легенды Русского Шансона». (Помпезное название изобретено не мной, но нашлепнуто, как лэйбл на джинсы, – лэйблом же. У меня был другой вариант: «Блатняк» - дешево, сердито и, что самое смешное, - чистая правда.)

Те немногие, кто еще помнит «Тихие парады», высекут писаку мыслью-хлестом: мол, на старости лет закончил тем, что просто с дуба рухнул – в блатату какую-то. И это в то время, когда рок на небывалом подъеме! Когда он признан стилем года газетой «Московский Комсомолец»!

На чьем подъеме? – спрошу. Земфиры и Чичериной? «Агаты Кристи» и «Мумий Тролля»? А, может быть, гальванизированного «Крематория», живым въехавшего в 2001 год, как с оптимизмом и надеялся Армен Григорян? У братьев Самойловых, если бы их в нужное время в нужном месте не огрели денежным мешком, здоровья было бы побольше, а «герыча» поменьше. «Тролли», докатившись до Москвы одним из последних всплесков периферийного цунами (свердловская рок-волна, новосибирская etc.), в начале 90-х считались группой второго, если не третьего, эшелона. И вдруг, не прошло и десяти лет, на всю страну в горячей ТВ-ротации: модные, стильные сцены сортирные. Кто бы ожидал.

С обеими «стриптизершами души» все было ясно с самого начала: модно-депрессивный продукт, по Пелевину – хитро, заковыристо позиционированный (через деньги, разумеется) как вроде бы и не на потребу масс, а с понтом рокенролльный, но с запрограммированным коммерческим результатом. Не пахнет здесь нигде затхлым подпольем, но бабками несет. Ау! Где ты, подполье экзистенциальное? Да в блатняке оно тривиальном, вот где! В блатняке на выходе из зоны, а не у Земфиры, стартовавшей в Большой шоубиз с окультуренной площадки уфимской «Европы Плюс». «Отлично! – смеется Сергей Гурьев. – Можно смело подгонять передвижную студию звукозаписи к воротам зоны, чтобы получить чистый экзистенциальный продукт». Смех смехом, но почти так оно и происходит. Дальше – веселей. «Откинувшись», блатняк, в официозе – «русский шансон», не теряя своей внутренней лагерной сущности, автоматически оказывается в андеграунде – благодаря пугающей программных директоров телевидения априорной неформатности, составляющими коей являются музыкальная непродвинутость, антиобщественная пропаганда бандитского образа жизни и еще 99 аргументов.

Законспирированный блатной рупор – московское радио «Шансон» (и куда только смотрела ФСТР, когда выдавала лицензию – прим. худсовета) транслирует жанровые песни в эфир строго дозированно, под прикрытием КСП-шников, Цоя и группы «Крематорий», скопом зачисленных в «шансон». (А надо было: Скрипку и Сукачева – см. ниже.) Вольготней чувствует себя жанр в бандитском Петербурге, где вещает сразу две «шансонных» радиоточки, а концерты «уголовных бардов» собирают аншлаги. Именно авторы, специализирующиеся на уголовной тематике, и интересны с экзистенциальной точки зрения. Ибо препарировать в данной плоскости ресторанного официози Шуфутинского, аккуратно причесанного внутренним и внешним (АРС И.Крутого –?) редакторами – это здесь не представляется возможным никак.

Скоренько завершу с мотивацией моего «шансонного» настоящего. Во-первых, почти по-Летовски: если рок – официоз, то блатняк – андеграунд. «Я всегда буду против», – короче. Существует и мотив более тонкого плана, в сравнении с которым умишком выдуманный «летовский» – игра на отмазку. Подпольные толкователи смерти с 10-летним стажем, как запарили они своим протяженным публичным «умиранием»! Потому меня особенно радуют те наши, у которых сейчас все, по-бюргерски, зашибись. Директор «Ва-Банка», Барабошкина, например. Разорвав с уголовником по жизни Олди из «Комитета Охраны Тепла», она поднялась с тяготеющим к «шансонному» творчеству, но немаргинальным А.Ф. Скляром.

В начале 90-х я грузанулся «летовщиной» настолько, что оставалось вполне экзистенциально сдохнуть прямо в эфире (после полных суицидальных намерений писем фанов «ГО») либо бежать прочь, пока башню не снесло окончательно. Тем более, что «Тихий Парад» тихой же сапой перезомбировался в обычный хит-парад второго рок-эшелона. Мне больше нечего было сказать в микрофон, а таскать за собой «парадных» топотунов, как это делал Кирилл Кальян со своими «Соками-водами», становилось все более в лом. И хорошо, что мне вовремя помогли прикрыть лавочку, после чего и состоялся мой побег от смерти в жизнь сытых и благополучных, увешанных золотыми цепями хозяев мира сего. (Но книга моя написана без пиетета к ним. Кто прочтет – убедится.) Побег этот я не продумывал до тонкостей, напротив, оказался вырван случаем из одной среды и помещен в другую. Что я, в конце концов, Беньямин какой-нибудь, или право имею?! «Я не говорю о революции, я предлагаю вам повеселиться. Приезжайте в солнечную Калифорнию!» – Моррисон. Ладно, хрен с ним, с рок-н-роллом. Чему быть, того не миновать. Уинстон Черчилль своей фразой о радикалах в юности и консерваторах в зрелости оправдывает все. Но, что самое удивительное, «русский шансон» живет почти так же, как рок, ну, может пафос публичный умеренней. И умирает точно так же. Иногда даже на сцене.

__________________________________________
*Имя одной из дореволюционных ОПГ.
См. В.Гиляровский. «Москва и москвичи» – Р.Н.

© Роман Никитин

II. БЛАТНОЙ РОК-Н-РОЛЛ

Судьба, разбитая в дугу,
Закрыта на засов железный.
Я от нее не побегу,
Да потому что бесполезно.

(Сергей Наговицын)

Сергей Наговицын

Сергей Наговицын, по оценке собрата по жанру Анатолия Полотно, – «автор, ближе всех подошедший к черте сегодняшнего дня» – скоропостижно скончался, едва перевалив порог 30-ти лет, во время собственного концерта в городе Кургане в декабре 1999 года. Никаких некрологов, никаких статей по этому поводу в московской прессе я не заметил. Во-первых, пресса «русский шансон» не жалует, не балует. Во-вторых, применительно к данному песенному infant terrible, категории культовости весьма условны. В отличие, скажем, от новейшего рокапопса, индуцировать популярность того или иного блатного певца со стороны так же трудно, как в старые преступные времена подговорить авторитетов короновать молодого хулигана вором в законе. Даже легитимный Шуфутинский сейчас лишь подогревает интерес к себе, возникший еще в «совковый» период.

Раскрутка «русского шансона» в обычных СМИ большими силами, даже при наличии крупных денежных средств, является делом довольно проблематичным – ввиду пресловутой неротабельности музыкального материала почти везде по причинам маргинального свойства. Поэтому претенденту на звание «Легенды Русского Шансона» остается только распихать свой хит в дюжину блатных сборников, отдать на халяву дебютный альбом (а то и поболе) звукозаписывающему лэйблу и терпеливо ждать реальной, народной популярности, голосующей исключительно рублем. В роке или попсе можно вбухать кучу бабок и оказаться в финале промоушена на фиг никому не нужным. В блатняке все наоборот: в 1996 году, имея достаточный рекламный бюджет, фирма Master Sound с трудом протиснула в эфир ТВ-6 лишь безобидные лирические песни Михаила Круга, чьи кассеты улетали из ларьков миллионными тиражами. До кризиса (сейчас эта мода проходит) попсовики «второй лиги» – в отличие от Гашековского кадета Биглера, производившего себя в генералы лишь тайком, в ненаписанных мемуарах – «звездили» свои, по большей части сценические, имена направо и налево явно. В «шансоне» этот номер не проходит. Здесь, по сути, нет «звезд», хотя Михаил Круг своим гастрольным объемом даст сто очков вперед многим «блестунам». «Звездное» свечение предполагает высокую степень публичности. Так оно и происходит в попсе или роке. «Шансон» тоже не имперсонален, но его героев было бы правильнее позиционировать как «народных певцов». После которых остается лишь статус «легенды русского шансона», в последнее время, к сожалению, растиражированный извне одноименной серией авторских сборников, что, в принципе, противоречит народному характеру популярности исполнителя. Современник Аркадия Северного Константин Беляев, чьи «Куплеты о евреях» пели еще в 70-х, появился в «Легендах Русского Шансона» только сейчас, а «клоун» жанра Ваня Московский или малоизвестный Михаил Шелег – за год до него.

Но стремительнее всего в современном «русском шансоне» уносит народного певца в легенду – неожиданная смерть. В попсе такого не бывает: кому надо крутить по радио песни, например, покойного Е. Белоусова в ущерб плановым проплатным ротациям актуальных персонажей? Музычка рок – другое дело. В этом случае электрические поминки неизбывны. А вот в «шансоне» их еще надо пробивать, как это пришлось делать Анатолию Полотно, так и не сумевшему, кстати, организовать концерт памяти Сергея Наговицына в его и своем родном городе Перми. «Нам здесь воровского сходняка не надо», – вердикт «товарищей в кабинетах» по поводу «Сырка» и блатняка удивительно стереотипен.

После смерти Сергея Наговицына с его песнями случилось все, что обычно следует за уходом в мир иной культового рок-человека: издания, допечатки и еще раз переиздания – в альбомах, сборниках, сериях. Хотя Наговицын, в отличие, скажем, от Юры Барабаша – Петлюры – так и не стал при жизни «народным певцом», «Цоем шансона». Более того, лишь последний его прижизненный альбом – «Разбитая судьба» – вышел в «центровой» московской звукозаписи. Четыре предыдущих издала екатеринбургская фирма. Такие вещи, как продвижение в Москве, Сергея долгое время вообще не интересовали: заплатили на Урале налом – и нормально, можно подписывать контракт хоть на сто лет вперед!

Сгорел он классически экзистенциально; в характерном для совсем другом жанра драйве жил этот никогда не сидевший автор. В нем пребывая и ушел. «С колдырями, бичами, братвой – с конкретными людьми бухал», – говорят близко знавшие его люди. – Кощунственно, но сложись его жизнь иначе, может и не написал бы он таких песен». Не имея официального признания, хотя и не являясь «запрещенным», как Северный, певцом, он, как и Аркаша, наверное, в полной мере ощущал свою артистическую востребованность только по киру. Стрезва же тих был, незаметен... Его пытались вылечить, положили в хорошую клинику. А он взял, да сбежал из палаты в Курган, куда его звала с концертами братва: «Я ведь обещал им».

Блатному певцу по определению не избежать взаимопроникновения с реальным преступным миром – от первой строчки первой песни до последней гастроли на каком-нибудь сходняке. Лишь отдельные представители жанра масштаба Круга инкорпорированы большим концертным бизнесом: СКК, цирками, площадками кинотеатров. Чаще же всего «мастеров шансона» приглашают попеть-поиграть для вполне определенного узкого круга лиц.

«Нельзя сказать, будто люди нашего жанра поголовно живут по воровским законам, – размышляет Анатолий Полотно. – Но многие из них, безусловно, имеют понятия от братвы». Добавим: не только имеют, но, будучи выходцами из братвы, идентифицируют себя с ней, как, например Александр Дюмин:

...А я откинусь на месяц иль два –
Дюму встретит родная урла:
Пыхнем, жахнем, а после споем,
С собой мурок, конечно, возьмем.

Урки + кодла – урла; да-да, та самая «горячо» любимая нашими рокерами-демократами. Сравним у Юрия Наумова: «...окрыленного Карла поджидала у дома урла... Его долго пинали ногами в живот...». Или хрестоматийных «Гопников» Майка Науменко вспомним. Гопники – они на то и гопники, на то и урла (даже с гитарой), чтобы мешать, не давать жить всем остальным.

В поведенческом плане «шансонщики» нередко экстраполируют во взаимоотношения с окружающим миром эдакое быковатое мессианство. Общение с такими персонажами комфортностью для интервьюера не отличается. Если в роке мессианство БГ носит таинственно-обволакивающий характер, то в блатняке нахрапистость явления может выйти за рамки общепринятых морали и этики.

...1996-й или около того год. После сборной солянки в модном в те времена ночном кабаке «Карусель» автор и исполнитель блатных песен Анатолий Полотно садится в свой BMW... С ходу, без прогрева двигателя (чай, не «Жигуленок»!), начинает выруливать со стоянки. Внезапно маневры стопорятся появлением внушительных габаритов мужчины с одутловатым лицом слева от водительской дверцы. «Ну, как там мои песни, моя кассета?» – произносят губы лица. «Да все нормально: передал, слушают», – отвечает Полотно. «Кто это был?» – спрашиваю. «А, это – Ваня Кучин. Тоже песни пишет. Откинулся он недавно...»

Не прошло и года, как Иван Кучин, сидя в кабинете директора ведущего «шансонного» лэйбла, мял в мужицких ладонях декоративный настольный хрусталь. Он криком требовал себе однокомнатную квартиру в Москве; не добившись желаемого, хлопнул дверью и отбыл в сторону другого лэйбла. Здесь, разведя концентрированный дебют – альбом «Избранное» – на несколько частей, главной из которых считается «Судьба воровская», – здесь он получил те деньги, которых возжелал, как только почувствовал, что может продаваться.

Блатные певцы, попсовики, рокеры – здесь они все одинаковы. Только у блатных чутье на бабки гораздо острее, чем у прочих людей поющего мира. У некоторых оно – волчье. Волчата зон вырастают и забывают экзистенциальный смысл своей судьбы воровской... Если они вообще догадываются об этом смысле.

В 2000 году за новый альбом Кучина лэйбл «Классик Компани» грозился выложить фантастическую сумму – 200 тысяч долларов. Сколько заплатила певцу украинская фирма STM – доподлинно неизвестно. Зато очевидно, что Кучин умудрился втюхать хохлам халявный альбом – старье, да еще и обремененное обязательствами перед третьей стороной. Все правильно. Как свидетельствует в «Очерках преступного мира» Варлам Шаламов, обмануть фраера (в данном случае – от звукозаписи – Р.Н.) считается для преступника высшей доблестью.

Наверное, так и должно было случиться с Иваном Кучиным. Когда песенное творчество не катит, можно вспомнить иные навыки, призвать других муз, даже если ты не авторитетен в этом смежном Пантеоне. А как ему покатить-то, творчеству? В собственной приватизированной квартире как-то не влачится пресловутая волчья доля.

Петлюра (Юра Барабаш)

Участник одного из последних созывов «Ласкового мая» Петлюра (Юра Барабаш), порвав с патроном из-за имиджевых разногласий, за которыми, вероятно, таятся более глубокие мотивы, начал самостоятельный дрейф в сторону дворово-босяцкой лирики с блатными вкраплениями. Тема сиротства здесь, конечно, присутствовала, но, в отличие от сытого блеяния прирученных особей, носила явно натуральный бродяжнический уклон. Известно, например, что, имея в родном Ставрополе мать, сестру и племянницу, Юра-Петлюра (школьная дразнилка – Р.Н.) двинул в свободное бродяжническое плавание. Жил, где придется, ел, что придется, прежде, чем подписал свой единственный в жизни стоящий контракт. «Вот запишу еще альбомчик и пойду бродить дальше», – любил говорить Петлюра. Его отношения с людьми преступного мира варьировались от тривиального крышевания до легкого меценатства. Но, в любом случае, он ценил эти отношения достаточно высоко. По ним и смерть принял в возрасте 22-х лет. С автомобилем BMW, в котором авторитетные фаны везли Петлюру домой после концерта в принадлежащем им ресторане, на Севастопольском проспекте случилось нечто, так до конца и не выясненное... То ли взрыв в машине прогремел, то ли авария случилась. Выжили все пассажиры авто, кроме транзитного – Петлюры. «Пассажир транзитный» – так по современной фене характеризуют человека, случайно угодившего в чужую разборку.

© Роман Никитин

III. РОК-Н-РОЛЛЬНЫЙ БЛАТНЯК

«Я хочу приблизить блатняк к электричеству»
(Из интервью Андрея «Свина» Панова «Контркультуре»)

Еще до 80-х началось «наведение мостов»... с бардовской стороны навстречу рокерам – утверждает Илья Смирнов в книге «Время колокольчиков»: «Любовь к электричеству» захватила именно то более жесткое демократическое (в сравнении с «школой Окуджавы» – Р.Н.) направление авторской песни, которое мы связываем с именами Владимира Высоцкого и Аркадия Северного».

Если считать «наведением мостов» лишь опыты записи «шансона» в сопровождении электроинструментов – то все вышепроцитированное было слишком смело сказано. Потому что больше никаких встречных движений не было. В том смысле, что если поиск и велся, то исключительно в формальной плоскости. «Шансонный» дух априори более консервативен, чем рок-н-ролльный. Он живет в канонах жанра. Ресторанная, блатная гармония – традиция – не склонна ложиться на жертвенник эксперимента, хотя попытки склонить и предпринимаются.

Анатолий Полотно

Помню, как удивил Анатолия Полотно, подарив ему пластинку Тома Уэйтса: «Да это же блатняк! И я так смогу – не фиг делать, только мне западло пи...ть». Так не состоялся мощнейший культурный сплав, грозивший обернуться культурным шоком. Попсовик бы в аналогичной ситуации не задумываясь принялся карябать русский текст.

Возвращаясь к Смирнову... Ну, колбасился Высоцкий в Канаде вместе с Мариной Влади (sic! Каламбур) на концерте Emerson Lake and Palmer – как следует из ее воспоминаний. Значит, к року двигался? С Северным у Ильи вообще ошибочка вышла, да не одна. Видимо, ко времени написания «Времени колокольчиков» (опять каламбур!) гласность еще не добралась до блатняка. «Коллектив, с которым обычно записывался Северный, представлял собою вполне традиционную рок-группу, и отличался от тогдашних рок-групп только репертуаром», – считает Смирнов. Точно, рок-группа – особенно банджо Николая Резанова. Вообще-то Аркаша записывался с кем приходилось, но Смирнов, очевидно, имел в виду «Братьев Жемчужных» – состав, основу которого составляли (и составляют до сих пор! – Р.Н.) профессиональные кабацкие музыканты, в принципе, способные сыграть что угодно. Аркашина честность в изображении «каждодневно пьяного и, в общем, глубоко несчастного мира» выражается лишь в исполнении. Он – голос жанра в его наиболее угарной концентрации – тем и славен. А все спетые им песни – чужие. И этого также не знал Смирнов.

Из «старой гвардии», пожалуй, лишь Новиков и Токарев (всерьез считающий «Небоскребы» первым русским рэпом – Р.Н.), осознанно или нет, но вылезли из жестких канонов жанра, и то, лишь музыкальной составляющей. Текстовая же осталась вполне маргинальной. В любом случае, эксперименты никак не отразились на строго «шансонном» позиционировании данных авторов.

Спорадически ветры перемен слегка колеблют мутную гладь «шансонного» болота, которое делает таковым самодовлеющая, как китайский иероглиф-цзыр, кабацкость, и в новейшую эпоху. (Хотя, кому зеленое пойло с рясой, а любителям – выдержанное вино. – Р.Н.) Недавно Саня Звинцов, «хозяйский», кажется, малый – оно и по портачкам на руках видно – взял и записал лагерный текст под «рокенрольную» электрогитарку. Хитовая, следует признать, у него получилась вещица! Для Звинцова гитара – не просто инструмент для аккомпанемента; он на ней, извиняюсь, и «Адажио» Альбинони может, даром, что школу в кабаке прошел. И если эта самая «Долгая зима» «выстрелит» трескуче, что ожидаемо, – случится исключение из правил, а не тенденция, вроде Смирновского «наведения мостов». Кстати, о «наведении». Это еще вопрос, кто к нему больше тяготеет, если, конечно, определение рок-критика исчерпывает процесс. (А ведь не исчерпывает!) Назову некоторые имена: Гарик Сукачев, Олег Скрипка (новый live-альбом «Iнколи»), «Монгол Шуудан», А.Ф. Скляр, Чиж...

Где, в чем мотив «шансонной» инициации вышеперечисленных? Разухабистой русско-хохляцкой душе тесно в прокрустовом ложе рока? Любопытно, что заблатненные экзерсисы рокеров в СМИ хиляют как экспериментальные и относительно безболезненно минуют цензурное чистилище.

Попробую истолковать список, смоделировать мотивацию:
Сукачев: пролетарский двор в Тушине – характерная внешность – имидж гопника – отвяз по киру.
Скрипка: «Главное на концерте – это шоб была атмосфэра» -– французский гастрольный опыт – коммерческий расчет издателей.
«Монгол Шуудан»: задекларированная мама-анархия – батька-атаман – тема загула – Есенин – «Москва кабацкая».
Скляр: «шансон» в классическом понимании – Алеша Димитриевич – Дина Верни – mind games.
Чиж: балладное начало еще в «Разных Людях» – провинциальность – коммерческая фишка.
Даже Дмитрий Ревякин иногда исполняет «шансонную» «Девочку из Нагасаки», которую узнал от отца.

Так кто куда мосты наводит, г-н Смирнов?

© Роман Никитин

IV. «ПЕСЕННО-ЕСЕНИННЫЙ ПРОВИДЕЦ» *

«Художественная литература всегда изображала мир преступников сочувственно, с подобострастием...»
(В. Шаламов)

Варлам Шаламов

Вот именно, сочувственно. Этого касается в своей книге «Время колокольчиков» Илья Смирнов; в новейшую эпоху Михаил Шелег, певец «русского шансона», в творческо-биографическом очерке об Аркадии Северном, также подчеркивает пиетет творческих фраеров (буквально – Р.Н.) перед блатными, совсем как на сталинской зоне. Негативных оценок «современного городского романса» мы ни у Шелега, ни даже у Смирнова, не видим. Зато автор (писатель), живьем изведавший ту самую сталинскую зону – Варлам Шаламов – к блатной теме в искусстве беспощаден. Почему такая сравнительно далекая отсылка? А в какие еще времена, как ни при Иосифе Виссарионовиче, расцвел пышным цветом жанр блатной песни? И это при том, что у уркаганов, людей преступного мира, как в древней Спарте, практически не существовало тех эстетических потребностей, что принято связывать с понятием «искусство».

«Потребность блатарей в театре, в скульптуре, в живописи равна нулю, – пишет Шаламов. – Блатарь... слишком реален; его эмоции «эстетического» порядка слишком кровавы, слишком жизненны. Тут уж дело не в натурализме – границы искусства и жизни неопределимы, и те слишком реалистические спектакли, которые ставят блатари в жизни, пугают и искусство, и жизнь.

На одном из колымских приисков блатари украли двадцатиграммовый шприц. Зачем блатарям шприц? Колоться морфием? Может быть, лагерный фельдшер украл у своего начальства несколько ампул с морфием и с подобострастием преподнес наркотик блатарям? Или медицинский инструмент – великая ценность в лагере и, шантажируя врача, можно потребовать выкуп в виде «отдыха» в бараке блатарским заправилам? Ни то и ни другое. Блатари услыхали, что, если в вену человека ввести воздух, пузыри воздуха закупорят сосуд мозга, образуют «эмбол». И человек – умрет. Было решено немедленно проверить справедливость интересных сообщений неизвестного медика. Воображение блатарей рисовало картины таинственных убийств, которые не разоблачит никакой комиссар уголовного розыска, никакой Видок, Лекок и Ванька Каин. Блатари схватили ночью в изоляторе какого-то голодного фраера, связали его и при свете горящего факела сделали жертве укол. Человек вскоре умер – словоохотливый фельдшер оказался прав».

Поэтов воровской мир ГУЛАГа тоже не жаловал, за исключением одного – Сергея Есенина, «освященного» блатарями, вплоть до цитат-тату на теле:

Как мало пройдено дорог,
Как много сделано ошибок.

«Настроения поэзии Есенина, – свидетельствует Шаламов, – в некоторой своей части с удивительно угаданной верностью совпадают с понятиями блатного мира. Именно этим объясняется большая, особая популярность поэта среди воров».

Сергей Есенин

Разумеется, не все творчество Есенина в целом тождественно блатным «понятиям», но точек соприкосновения настолько много, что сам поэт не мог этого не заметить:

Все живое особой метой
Отмечается с ранних пор,
Если не был бы я поэтом,
То, наверно, был мошенник и вор.

Есенинский фатализм, любимые уголовным миром «философические» размышления о судьбе не пропали там втуне. «Какие же родственные нотки слышат блатари в есенинской поэзии?» – спрашивает Варлам Шаламов. И сам же, многажды наблюдавший и слышавший колебание этих нот, отвечает: «Прежде всего это нотки тоски, все, вызывающее жалость, все, что роднится с «тюремной сентиментальностью»... Стихи о собаке, о лисице, о коровах и лошадях – понимаются блатарями, как слово человека, жестокого к человеку и нежного к животным... Блатари могут приласкать собаку и тут же ее разорвать живую на куски – у них моральных барьеров нет, а любознательность их велика, особенно в вопросе «выживет или не выживет».

Нотки вызова, протеста, обреченности – все эти элементы есенинской поэзии чутко воспринимаются блатарями... Пьянство, кутежи, воспевание разврата (в цикле «Москва кабацкая» – Р.Н.)... матерщина, вмонтированная Есениным в стихи – все это находит отклик в воровской душе».

Отдельная плоскость соприкосновения Есенина с понятиями блатного мира – отношение к женщине вообще и к матери в частности.

«Мать для блатаря, – пишет Шаламов, – предмет сентиментального умиления, его «святая святых». Это – тоже входит в правила хорошего поведения вора, в его «духовные традиции». Совмещаясь с хамством к женщине вообще, слащаво-сентиментальное отношение к матери выглядит фальшивым и лживым. Однако культ матери – официальная идеология блатарей».

Спустя 50 лет культ матери не претерпел никаких изменений в наиболее душераздирающих песнях «хозяйских парней»: Кучина, Дюмина. А вот конкретное отношение к абстрактной женщине плавно трансформировалось от блатарского к фраерскому. У Ивана Кучина слышим:

Шли года: я пил, курил и дрался,
Как ни клялся слов своих держать.
Много раз я в жизни оступался,
И за мной бросалась только мать.
...................................
Было горя больше или меньше –
Годы, как слова те, не вернешь –
Только никогда не бил я женщин,
Не хватался никогда за нож.

(«Никогда не бил я женщин...» – такого не могут с уверенностью подчеркнуть в своих биографиях иные представители творческой интеллигенции – театральные актеры Авилов и Домогаров, например. – прим. редакции.)

Даже у не отбывавшего, но от этого не менее популярного, чем вышеназванные «маэстро шансона», Михаила Круга «лярвы» и «подстилки кабацкие» фигурируют лишь в жанровых зарисовках об угаре НЭПа в Твери. А так – любовь-морковь обычная лирическая.

Апофеоз джентльменства – в песне и по жизни – блат-гитарист Александр Звинцов, почти каждый свой визит на «Мастер Саунд Рекордс», коей опекаем, обставляющий с высокой куртуазностью – вполне вероятно, движимой сердцем. Нехарактерная, по Шаламову, широта соответствующей мышцы Звинцова простирается и в блатную песню:

Я девчонке-хулиганке
Покупал цветы,
А ее тут на Таганке
Хлопнули менты.
...................................
Фраернулась и вниманье
Привлекла к себе –
Ты ж для роликов рекламных
Создана ваще!

Браво! Примитивизм блистательный, без спецэффектов.

__________________________________________
*Эпитет В.Маяковского – Р.Н.

© Роман Никитин

V. МАТЕРИАЛИЗАЦИЯ МЕЧТЫ ЖАРИКОВА

А еще такой был с нами лох...
Лох, как суслик, был и чал и плох,
Но при всем при том при этом
Лох был гадом и поэтом:
Про блатную жизнь писал, как лох.

(«ДК», альбом «ДМБ-85»)

Сергей «Батя» Жариков

Изысканный, «от ума», предтеча корневого блатного примитивизма конца 90-х, Батя андеграундной мифологемы, группы «ДК» – Сергей Жариков (в аннотации к кассетному варианту 1997 года спродюсированного им альбома «ДМБ-85») проводил безусловным тезисом сугубо «фраерское» происхождение так называемой «блатной культуры». Реальность в ней, по Жарикову, замещается «шуфутинско-кальяновской самопальщиной». А он, Жариков, затащив на запись некоего «третьехода» Луку, дескать, сразу двух зайцев угрохал: и аутентичен он сразу, и авангарден. («Авангард – уничтожение дистанции, соединение полюсов в Единое» – С.Ж.) Вдобавок, еще и концептуалист – порадовал он в 85-м это племя, хвастается: Сергей Летов во все дудки, видите ли, у него надудел. Испортив, кстати, первородный шалманный угар, производимый двумя другими реализаторами Батиных концепций – Витьком (Клемешевым – Р.Н.) и Лукой. Жариковское моделирование во абсолюте недостойно высокой чести именоваться примитивным. А значит – аутентичным. К тому же, до конца не ясно, какая часть материала была талантливо стилизована С.Ж. под блатной фольклор. Кое-что позднейшим исследователям идентифицировать удалось, но далеко не все. Резюме: неаутентичность в квадрате.

Трудно судить, чем сейчас придется Жарикову «шансонный» дух, пахнувший из-за колючки потным металлом заточки... Может быть, сошествием духа вожделенной некогда аутентичности? (Ну да, вот оно – настоящее. Я-то еще в 80-х взалкал.)

Взалкать-то взалкал – умом, в своих перманентных mind games. Им же и спродюсировал, коллажист рок-андеграунда № 1. (№ 2 – Летов – Р.Н.) Урловый, гопницкий связующий элемент для жигана-хулигана и дембеля, опять же, правильно вычленил и во главу угла поставил. Хотя, дембеля и урки – не одно и то же... Животная тавтология с пеной у рта: сука-сука, падла-падла, проститня-проститня (земля-земля, воздух-воздух – прим. наводчика) – здорово, пронимает! Но! При всей любопытности (даже на современный взгляд) альбома «ДМБ-85» Жариков работал головой, а Александр Дюмин, Иван Кучин, Александр Звинцов в последовавшие сразу за откидкой креативные приходы просто выплескивали на пленку всамделишнее нутро; не на все сто, но в чем-то волчье. Этим, в конце концов, и взяли таксистов, бомбил и прочую свою публику, не говоря уже про братков. Альбом «Волк» Дюмина, к примеру, безо всякой рекламы продался стотысячным тиражом кассет. Сотни тысяч рифм редкой «отточенности»:

Вспомним Петлюру: ушел пацаном,
Валерка Коротин оставил наш дом,
Звездин Аркаша – помянем тебя,
Как не хватает нам Северного...

Примитивно – спору нет, но тираж... сразу дуплет. Впечатляет. Выстрелило на традиционных трех аккордах да на голом духе. Но каком! Вот она где – экзистенция в чистом виде – у ворот кичмана!

Что для Сергея «Бати» Жарикова творческий метод (а он может быть произвольным), то для Дюмина и генерации реально топтавших зону авторов-исполнителей – кусок жизни. Они по-другому просто не могут... Пока. И у них по мере вочеловечивания волчьей натуры появляется склонность к играм ума. Дюмин в третьем альбоме уже вычерчивает образ затейливыми виньетками: «Малолетка – сказочная беседка». И в этом может таиться погибель блатному автору: развесистая клюква метафор, в итоге, способна сильно разбодяжить концентрированную экзистенцию социокультурного феномена, каковым является «шансон» с зоны, ничего общего с искусством как таковым, с культурой, не имеющий. «Хотела мать, чтоб сын ей был художник», – пел Иван Кучин. Но если волчьим лапам становятся доступны кисти, тот это уже не волк, а оборотень. Глядишь, и мелькнет спустя годы в «шансонной» тусовке определение: «Александр Дюмин постоткидного периода». Ух, и злой он был тогда!

На параше место ваше,
А курей заточки ждут.
Активисты-фетишисты –
Все под нары попадут.

Слово «фетишист» в данном контексте отнюдь не означает, что авторы из блатарей – сплошь продвинутые интеллектуалы. Секс-шопы, а не Фрейд, вошли в обыденность – вот и весь секрет.

Александр «Дюма» Дюмин

Когда Саня «Дюма» Дюмин был нарыт рекорд-бизнесом, он ходил в единственном спортивном костюме и радовался самому факту обнародования своих недорифмованных, корявых с точки зрения даже поп-пиитики, произведений. Теперь он появляется на людях в модном пальте, с мобилкой и желает получить за новый альбом цифру с четырьмя долларовыми нулями.

И все же, отдадим должное Сергею Жарикову: «фраерской» пакет в «русском шансоне» как был контрольным, так и остается. Если для Дюмина со Звинцовым блатная песня – даже не способ творческого самовыражения, а что-то вроде пресловутого «стриптиза души» у Земфиры (да простят меня вышеперечисленные за вульгарность аналогии «не по понятиям»), то зачем блатата, например, Кате Огонек? (Некогда, в попсовом миру, она звалась Кристиной Пожарской.) Все донельзя тривиально: кто-нибудь знает поп-звездунью с таким именем? Я тоже что-то не припоминаю.

Путей, приводящих неблатных авторов и исполнителей в жанр, несколько. Кто-то элементарно рожей не вышел для поп-сцены; кого-то (женщин, в основном) возраст поджимает: уже нельзя выдавать себя за дискотечную девчонку и прыгать наравне со своим «балетом»; кого-то комплексы однажды достали – всерьез и навсегда: хочется почувствовать себя крутым (совсем как когда-то доморощенные «металлисты»).

Михаил Круг

Бесспорно одно: несмотря на обилие откровенно конъюнктурного материала, «фраерской» вклад в жанр отнюдь не квинтэссенционален бесталанности. Хотя, по слухам, Иван Кучин, например, отказывает не мотавшим срок авторам в праве на данную тему вообще, заставляя вспомнить аналогичную аргументацию ханжей, исключавших Галича из Союза писателей: не сидел, мол. Катя Огонек, Михаил Круг, Трофим, безусловно, вожди своей «шансонной» резервации. Более того – их популярность выходит далеко за ее пределы. Их коммерческий успех бесит поп-менеджеров. Но... (и здесь, как ни странно, – я совпадаю с Кучиным) в данных попытках исследования они – не главные объекты.

P.S. Выискивая экзистенциальные зерна в нашем текущем блатном навозе, я совершенно упустил из виду пропагандистский аспект явления. Когда задумывался об этом по киру, мне не по-детски становилось страшно за детство. За будущее, как ни пафосно это звучит. Но я давно уже распараллелил бухалово и бумагомаралово, поэтому страху ровно столько, чтобы написать. Заинтересованные апологеты «русского шансона», делающие на нем имена и бабки, сыплют расхожими аргументами, что блатняк, мол, это песни о жизни. А мне вспоминаются слова кандидата наук Ю.А. Сафоновой, сказанные во время нашей беседы в Институте русского языка Академии Наук: «Насыщение уголовным жаргоном современного русского языка неизбежно приводит к криминализации мышления, но этот характерный для любой эпохи перемен процесс не является необратимым. Так было после революции, в годы НЭПа. То же самое происходит и сейчас. Но смутное время пройдет и все вернется на круги своя».
Все вернется... А тем временем блатная музпропаганда набирает оборот – стараниями отнюдь не правовых маргиналов, а людей вполне цивильных, зону видевших только по телевизору... Кто-то из них в прошлом – учитель музыки, кто-то – рок-журналист или детский педагог. Если, с точки зрения «высоколобой» эстетики, «русский шансон» – просто красивый ярлык для муздерьма, то грузит этим дерьмом соответствующий рынок никто иной, как интеллигенция. И на хрена им это нужно? И что, все-таки, здесь делаю я?

© Роман Никитин

Стефан Машкевич
Комментарий к статье Романа Никитина «Волки сухого оврага»

Стефан Машкевич. Поэт, доктор физико-математических наук, New YorkПрежде всего выражу солидарность с автором по поводу терминологии. Слово «шансон» (и, вместе с ним, «шансонье») в русском языке существует сравнительно давно. Обозначает оно французскую песню и далеко не так обрусело, как какой-нибудь «батон» или «кошмар», чтобы потерять иностранный привкус. Поэтому весьма надуманно звучит, когда блатные песни обзывают «русским шансоном». Но – в очередной раз – моду устанавливают те, кто делают деньги. Не назовешь серию дисков «Легенды русского блатняка» – и вот теперь нам предписано говорить «шансон». Недовольные только и могут, что оставлять кавычки.

Статья имеет темой экзистенциальную сущность «шансона». Понять, в чем эта сущность состоит, по неоднократном прочтении, мне не удалось. Слово «экзистенциализм» и однокоренные с ним фигурируют раз десять, и везде – в качестве подвешенных эпитетов, без всяких указаний на то, почему экзистенциализм, а не, к примеру, кальвинизм. Впрочем, помимо этого слова, обсуждается еще очень многое, так что, может быть, не так уж это и критично.

Рок и «шансон». Вопрос о том, кто к кому «наводит мосты» и в чем эти мосты выражаются, представляется в данном контексте довольно неоднозначным. (Что, будучи наложенным на всеобщую необъективность в искусстве, и создает богатую почву для полемики с тыканьем оппонента лицом в примеры и прочими подобающими приемами.) Тот же упоминаемый в качестве «шансонщика от рока» Олег Скрипка сам называет одно ключевое слово по поводу своего обращения к песням типа «Постой, паровоз»: ностальгия. Является ли это наведением мостов? Не знаю. Как посмотреть.

Одна вещь объективна: «шансон» повторяет, с неким опозданием, путь, проделанный роком – путь из подполья наружу. И лишается, как давеча рок, индульгенции запретности: того, что было раньше, когда рок и блатные песни слушали в значительной мере потому, что они не нравились партии, – больше нет. И на первый план выходит суть. «Пожилые мужчины на сцене терзают гитару с напряженным выражением лица. По-моему, это не очень интересно». Это БГ, март 2001 года. О роке. «Вот море молодых колышет супербасы, / Мне триста лет, я выполз из тьмы. / Они торчат под рэйв и чем-то пудрят носы, / Они не такие, как мы» – как поет другой мэтр. Что до «Аквариума» с «Машиной» – серьезно говоря, думается, что их слава все же переживет их создателей (и хорошо!). Выплывшие же на волне – не должны рассчитывать...

В «шансоне», на субъективный взгляд автора этих строк, живым (физически, но не творчески) примером является Токарев. И в начале 80-х в Америке, и на рубеже 80-90-х в экс-СССР он выжал из ситуации (не обязательно в плохом смысле слова: первый заслуживает уважения по определению), кажется, все, что можно. Кто его слушает теперь? «Рыбалку», наверно, помнят, потому как «Эх, хвост, чешуя, / Не поймал я ничего! / ЛяляляЛЯляляляЛЯляляляЛЯ! Ля-ЛЯ!» – это было таким культурным шоком, что в классики автора таки произвело. (Но если сесть и подумать об этом спокойно... То можно вспомнить, что Андрей Вознесенский, вообще-то, сделал это лет на восемнадцать раньше. «Говорил друзьям об Озе и величьи бытия. / ... / Вспыхнув синими очами, он сказал: «А на фига?!» Так что дело опять-таки не в материале, а в том, как его сумели подать.) И всё. Шуфутинский, совершивший вояж из «шансона» в «попсу» (и кидающийся теперь зверем на осмеливающихся произнести слова «блатные песни» в контексте его карьеры) – не знаю, кто его слушает на том конце моста, но в отказе обсуждать его я снова солидарен с автором (хотя, признаюсь, «Крещатик» до сих пор с удовольствием слушаю именно в его версии, при всем большом уважении к Розенбауму).

И вот здесь мы подходим к предложению, которое хочется обмусолить особо. Процитирую полностью: «И в этом может таиться погибель блатному автору: развесистая клюква метафор, в итоге, способна сильно разбодяжить концентрированную экзистенцию социокультурного феномена, каковым является «шансон» с зоны, ничего общего с искусством как таковым, с культурой, не имеющий». Что до «экзистенции» – уже говорилось, но опять-таки, не в ней суть. Не уверен, имелось ли это в виду, но такое впечатление, что звучит здесь некая доля жалости (вроде как исчезновение вида получается). Так чего мы все-таки хотим: метафор, их отсутствия, или и того, и другого?

По большому счету ответ, конечно, тривиален – жизнь рассудит. О «насыщении уголовным жаргоном современного русского языка» сказано правильно. (Бросилась в глаза такая деталь. В сноске к заголовку статьи употребляется аббревиатура «ОПГ». Если я правильно понял, то это «организованная преступная группировка», и подразумевается, что в расшифровке аббревиатура не нуждается. Интересно...) Верно и то, что это не необратимый процесс. Но если продолжать мысль о «наведении мостов», то какие мосты все же предпочитать – от «шансона с зоны» к метафорам или же наоборот?

Опять-таки – сколько людей, столько мнений. И все же трудно не согласиться с автором, когда он говорит, что «шансон с зоны» вообще не есть искусство. Ну не поднимается рука голосовать за «примитивизм блистательный». Просто по той причине, что погружение в примитивизм практически неизбежно примитивизирует погружающегося (уж не судите слишком строго сей примитивный хиазм). Да и вознаграждаться должны умеющие делать то, что другие не могут повторить. (Клеймите завистником, если угодно будет – но не дает мне покоя ценник на «Черном квадрате»!)

Выступая на официальном сайте Анатолия Полотно, не могу не перевести разговор на него. Полотно, несомненно, находится на «метафорическом» конце жанра. И в значительной мере расплачивается за это популярностью, потому что от «шансона с зоны» он ушел, а до господ с изящными вкусами, по их мнению, вроде как не дошел. Ничего здесь особенно не сделаешь: это частая – и не только в песне – ситуация для человека, который не выполняет заказ и не ставит себе основной целью продаться (в денежном или каком-нибудь другом смысле слова), а делает то, что ему интересно. Народ конкретный, в метафоры не особо-то вслушивается... Но было бы крайне обидно, если бы Полотно уверовал в блеск этого самого примитивизма и отправился ублажать любителей то ли экзистенции, то ли чего еще. По счастью, намерений таких он не имеет. Напротив: если сравнить его сегодняшнего с ним же самим десятилетней давности, то движение от простого к сложному – и в музыке, и в стихах (пожалуйста, давайте оставим слово «тексты» для тех потоков слов, слушать которые, по замыслу их авторов, не полагается) – налицо. Что не может не радовать.

Выводы? Я предпочел бы не торопиться с ними сейчас, а вернуться к этому разговору лет через пять-десять. Тогда все станет несколько яснее. Профильтруется, если угодно. С вышедшими на волю «волками» много чего за это время может случиться. Да и со всеми нами тоже.

 

Игорь Ефимов
Комментарий к статье Романа Никитина «Волки сухого оврага»

Русский шансон – блатняк?
Настоящие заметки не являются ни спором с автором статьи «Волки сухого оврага», ни даже попыткой ответа на вопросы, поставленные (непоставленные?) в данной статье. Это просто «непричесанные мысли» «по поводу». Прошу всех к ним так и относиться.

«Волков» мне пришлось перечитать несколько раз, так как, прочитав единожды, поймал себя на том, что соглашаясь со многими положениями и высказываниями автора, абсолютно не согласен с его выводами... Да и вообще не понимаю – откуда они берутся? Прочитав еще раз – понял: дело, всего-навсего, в понятиях и терминах. В самом начале своего труда автор говорит, что «именно авторы, специализирующиеся на уголовной тематике, и интересны с экзистенциальной точки зрения». Получается, что именно блатняк – именно он, а не что-либо другое – цель исследования Романа Никитина. Да и далее в тексте постоянно встречаются определения «блатной» и «уголовный» по отношению как к исполнителям, так и к песням. Это, судя по всему, и ввело меня в заблуждение, как, наверное, и многих других читателей.

Абсолютная «туманность» определения «русский шансон», позволяющая практически любую песню подвести под понятие «шансон» и, соответственно, наоборот – не считать ее шансоном, использована Романом в полной мере. Манипулируя определениями «шансонный» и «блатной», он походя приучает читателя к тому, что это одно и тоже. И когда необходимо – лихо меняет одно на другое. То «ресторанный» Шуфутинский ему не интересен, а то вдруг Димитриевич – классика шансона? Я, кстати, готов бы и согласиться с этими суждениями, но только в отрыве от остальных построений автора. Действительно, в последние годы Шуфутинский поет песни весьма далекие от уголовщины и зоны, но, в то же время, и у Алеши таких песен – раз, два и обчелся. «Мурка», «Помню, помню, помню я...» да еще, может быть, «Гоп со смыком»... Но тогда и Галича надо считать «уголовным» бардом, что мы когда-то уже проходили, кстати.

Лихо разделавшись с Ильей Смирновым, назвавшего Высоцкого и Северного предтечами рока, он тут же приводит нам как пример движения «от рока к шансону» имена Олега Скрипки, Скляра и «даже Дмитрия Ревякина». И опять же – я готов согласиться с этим. Но причем здесь «заблатненные экзерсисы»? На «Инколи» Скрипки записаны, в основном, украинские народные песни и его же роковые композиции. Остальные – это «Березовый сок», «Я прошу – хоть ненадолго», а также «Постой, паровоз» и «Гоп-стоп». Видимо, последние две и являются, по мнению автора, этими самыми «заблатненными». Но тогда и Никулин в «Операции Ы» – блатной певец... Мне всегда казалось, что исполнение этой песни в фильме (как, кстати и Скрипкой на концерте) носит совершенно противоположный от пропаганды «уголовщины» и «волчьего образа жизни» смысл. А причем здесь Дима Ревякин и «Девушка из Нагасаки», я вообще не понял... «Советская» поэтесса Вера Инбер и представить себе не могла, наверное, что ее стихотворение будет фигурировать на обвинительном процессе против песенного жанра.

Возвратимся к «началам» – авторам, специализирующимся на уголовной тематике. Почему-то у уважаемого автора не нашлось слов о Владимире Высоцком. Может быть, мало писал и пел на эти самые темы? Но ведь и у Петлюры зона занимает не такой уж большой процент от всех песен. Да и Полотно я бы «блатным» певцом не назвал... Просто, видимо, не «канают» песни «Банька по белому» и «Был побег на рывок» под блатные даже в понимании Никитина. Хотя они и на уголовную, опять же, тематику. Ну и слава Богу!

Заканчивая свое исследование, автор совершенно неожидано говорит: «Катя Огонек, Михаил Круг, Трофим... в данных попытках исследования они – не главные объекты.» Не Круг? А кто же тогда? Против Дюмина, что ли, это было все направлено? А не все ли равно, впрочем?

Расшифровывая эту многостраничную «попытку исследования» я пришел для себя к выводу – в чем я, собственно, вижу суть статьи Романа Никитина и в чем я с ним согласен:
1. В «Русском шансоне» есть авторы, пишущие на уголовную тематику.
2. Среди них есть авторы, пишущие плохо.
3. Песни, созданные плохими авторами, явлениями искусства и культуры не являются.
4. Творческой интеллигенции и средствам массовой информации их пропагандировать не стоит.
С этими положениями, я думаю, согласится любой читатель – как Романа Никитина, так и мой. А «русский шансон» все-таки не равен блатной песне.