Впервые Анатолия Полотно я услышал году в 1990-м, купив где-то в Крыму кассету-сборник разных исполнителей, на которой, среди прочих, были и две его песни. Первые же строки произвели впечатление – такого я раньше не слышал.

В моей душе нелетная погода,
Заиндевели сердца клапана.
И под ногами хлюпает болото,
И руку предлагает сатана.

В песне было всего-то двенадцать строк плюс не ахти какой замысловатый припев – а вот ощущения остались и закрепились.

Потом услышал «Леньку Пантелеева». Первое впечатление было уже другим – простая, но зажигательная и легко запоминающаяся мелодия. Смысл слов поначалу был просто непонятен, а потом... потом остался чем-то аморфным. На эту же песню я впоследствии увидел видеоклип. Музыканты расположились, кто где, в небольшой комнате, сам Полотно неторопливо прохаживается, а за письменным столом сидит девушка и в такт мелодии печатает на пишущей машинке. Снова – нестандартность впечатляет и привлекает. Пожалуй, единственный клип, который я видел один раз и при этом неплохо запомнил зрительно.

То, что выделило для меня Полотно среди других исполнителей, заставило думать о его неповторимости, и сделало, в конечном счете, его поклонником – безусловно, стиль его стихов. (Здесь сразу необходимо оговориться. Судя по обложкам компакт-дисков, не все стихи – как и музыку – для своих песен Полотно пишет сам. Некоторые – в соавторстве. Не зная, сколь велика роль соавторов, буду все же говорить о стихах или песнях Полотно.) При всей неоднозначности такой аналогии, описать этот стиль одним словом лучше всего получается как – импрессионизм. Автор рисует картину отдельными штрихами, практически никогда не прорисовывая до конца и предоставляя заполнить пробелы воображению слушателя (читателя). Что-то иногда вписывает в них сам – но потом. А часто – ничего.

Похоже, увы, что именно это очень отрицательно сказывается на его популярности. Песни Полотно не могут служить музыкальным фоном для веселого времяпрепровождения. Их можно (и нужно) слушать по многу раз – слушать, думать над ними и видеть, как с каждым разом картина проявляется, как фотоснимок, все четче. О том, как автору удается достичь этого, и хочется поговорить.

Простой пример. Последние строки песни:

Прочитал табличку: «Михаил Букмекер»,
Но не на калитке, а на мраморной плите.

Саму по себе вторую строку, наверное, не назовешь так уж глубоко метафоричной. Присоединяется, однако, оригинальное сочетание имени и профессии, которое, помимо того, что звучит намеренным диссонансом, разбалансируя мышление, несет и конкретную смысловую нагрузку: становится вполне понятно не просто, что герой умер, но как и почему. Так и создается характерный полупрозрачный мазок. И подобным образом устроены не только строки – целые песни.

Вот тот же «Букмекер», из которого взяты предыдущие строки. Действие происходит в Америке, куда герой, образно говоря, скрылся от правосудия. Проследим, как постепенно, параллельно с развитием повествования мы об этом узнаем. Из первого куплета и припева ясен лишь факт бегства. Только во втором куплете сначала не очень явно («Местная жидовня, ничего не зная»), а потом четче («Для my friend играю...» – обыгрывается, очевидно, то, как эмигранты куда ни попадя вставляют в русскую речь английские слова) намекается на страну. И лишь в последнем куплете: «Я глазел недавно там на небоскребы», и, наконец, за две строчки до конца – «Но теперь и в Штатах времена не те».

Для сравнения, собиравший в свое (теперь уже прошедшее) время стадионы Вилли Токарев пел так: «Я больше жить так не мог, не хотел – / Сел в самолет и в Нью-Йорк прилетел».

Другая тема, другие герои. «Будет все» – песня о замужестве девушки из, как теперь бы сказали, «неблагополучной семьи». В первом куплете единственной фразой, среди фоновых персонажей, упоминается главная героиня и делается намек на событие: «Светка, босоногая богиня, / В платье белоснежном, словно иней». И, после нейтрального припева, первое четверостишие второго куплета:

«Светка, если б мать была жива,
Я тебя так рано б шиш отдал!»
«А ну-ка, спать, папаша! Что это такое –
Ты двадцать лет не можешь выйти из запоя!»

Остановитесь на секунду. Вдумайтесь. История семьи и взаимоотношений в ней рассказана двумя фразами, причем не авторской, а прямой речи.

Дальше. В третьем куплете:

... В чернобурках статная свекруха –
Видно, что в торговле бабе пруха!

И окончание четвертого:

... Тут папаша Светкин берет слово
На правах родителя родного:
«Я желаю счастья молодым,
Но в чужую лодку не сажусь.
Больно гадкая у вас натура,
Гладкая, как у акулы шкура!»

Больше ни папаша, ни свекруха не упоминаются в песне ни единым словом (вы, безусловно, заметили, что последняя не называется и здесь). Да ведь все уже сказано!

Так, с одной стороны, намеренно недосказывая, с другой – рассказывая так много короткими фразами, автор не просто повествует: он приглашает нас своими мыслями – иногда, наверно, домыслами – принять участие в сюжете. Той же цели служит другая, внешне в каком-то смысле противоположная первой, методика – перенасыщение деталями. Вот как начинается «Стрелка»:

Здорово, Башмак, Кузьма, Леха, Нагиба!
Аксенов Толик быть не смог.
Где ж Лева-Подкидыш? А Носик Гандыба?
Красава, Сашка Вашенков?

Всех этих имен и кличек героев мы, естественно, никогда не слышали и слышать не могли. Но вот так выпаливая их без всякой подготовки, нас хотят заставить поверить, что речь о чем-то или ком-то знакомом, не раз виденном. Мы опять становимся в один ряд с персонажами – живем их мыслями.

Иногда эти две идеи переплетаются одна с другой. Набросанная теми же штрихами схема, в которую, словно блестки, вплетены имена с названиями. Продолжая эксплуатировать терминологию живописи – пожалуй, постимпрессионизм... Прежде всего, вспомним уже названного «Леньку Пантелеева». Характерны и «Сказочки Синдбада», и «На Тверской». Такое смешение приводит к тому, что сюжет для неискушенного слушателя (читателя) местами становится несколько непонятен. Что остается? – Ощущение. Настроение. Впечатление.

Еще один прием, работающий в том же направлении – вовлечь слушателя в творческий процесс, включить его воображение, заставить переживать вместе с автором (или вместо автора?) – неожиданное, резкое окончание песен. Способ, конечно же, не нов, но, умело примененный, дает замечательный эффект. Окончание «Сестричек»:

Вдруг знакомый вой сирены,
Крики, шум, рыданье, скрежет шин,
В лифте кровь: Наташу с Леной
Кто-то ночью шилом порешил.

За этим следует мелодия припева, но не слова. Окончание сюжета обрушивается на слушателя так же внезапно, как смерть на несчастных юных героинь, и оставляет в сознании вакуум, безысходную пустоту...

Такое же музыкальное и смысловое оформление у концовки в «Свободе», в «Переживем». Похожим образом, внезапны в разной мере окончания многих других песен. «Физкульт-привет», уже упоминавшийся «Букмекер», в какой-то мере «Баба Люба». «Зависает» финал в «Сказке о рыбаке и рыбке», недосказан в «Шаре».

Есть и зеркальное отображение этого приема: резкое, мгновенное начало. В песне «Жизнь моя никчемная»:

А поезд скачет по рельсам вперед и вперед,
А память роется в прошлом, как крот.

Кроме прямого указания на прошлое и образа неизвестно какого, откуда и куда идущего поезда, есть еще союз «а» – явный намек на то, что это продолжение – чего-то, что поначалу нам предлагается додумать самим. Потом, по ходу песни, нам об этом рассказывают; возвращаемся к тому же инвертированному изложению, что (частично) и в «Букмекере». Приблизительно также в «Жемчужинке», в небольшой степени – с вынесенным вперед окончанием – в «Ледорубе». «С места в карьер» – и уже цитировавшееся начало «Стрелки», и «Сказочек Синдбада». Первая строчка «Жестокого танго»: «Она в ответ так тихо, даже нежно прошептала...»

Кроме таких особенностей композиции, видим мы и множество «однострочных» метафор, не всегда бесспорных, но практически всегда оригинальных. Замечательна их когерентность, соотнесенность друг с другом, приводящая к целостности ощущений от той или иной песни. Во многих случаях это безысходность... Трагические «Потоптал уже землю немало», «Вам кольцо с дорогим бриллиантом», «Переживем»... меланхолические, ностальгические, сожалеющие о невозвратимом «Наше танго», «Кафе», «Ялтинское танго», «Жемчужинка», «Вера Корол¸ва», «Караван», «Жизнь моя никчемная»... песни о предательстве: «Ништяк», «Звезды падают в лес»... Особняком стоят исторической направленности «Адмирал», «Воспоминания о Ленинграде». Последняя впечатляет своей аллегоричностью, многочисленными персонификациями образа великого многострадального города. И снова – это ведь не просто три эпизода из истории Питера, не одна лишь ностальгия и не только лирика белых ночей. Это приглашение «на Лиговку вместе рвануть». После этой песни безудержно тянет в неповторимый Петербург...

Отдельно хочется вспомнить морские песни Полотно. Все заметят, и не все, хотя многие, оценят проходящую через них лейтмотивом любовь к флоту; но невозможно не оценить богатство метафорического описания моря.

Пуст бездонный колодец внизу,
Сверху сердце щемящий холм.
Белый камень, как сломанный зуб
В мокрой пасти ревущих волн.

Море, как правило, служит не столько предметом песни, сколько сценой; даже и в «Черном море» акцент почти с самого начала делается на возвращение героя на «аж до боли родной» морской берег. Вместе с тем, море живет своей жизнью, рисуется, пишется – но не по Айвазовскому. Скорее, по Моне.

Есть, безусловно, и огрехи (у кого их нет?). Наиболее бросающийся в глаза, повторенный дважды, – «Дай спокойно на мир созерцать» («Кафе»), «На ножки стройные, на розовые губки / Созерцать спокойно не хватало сил» («Сестрички»). В «Одесском порту» Анатолий почему-то перепевает канонический текст, и получается непонятное: «Придешь домой – / Махнет рукой / И выйдет замуж...» В потрясающей своим трагизмом «Вам кольцо с дорогим бриллиантом» достаточно искусственно выглядит «письма-фолианта» (?!), служащее рифмой предшествующему «бриллиантом». В других же местах – «запрещенные» рифмы (ушло – прошло, Новороссийска – российским). Портится ли общее ощущение от песен? Пожалуй, нет. Строк, впечатляющих своей меткостью, так много, что недочеты в них банальным образом растворяются.

В заключение хочется повторить то, о чем уже говорилось в начале – о совершенно незаслуженной (на субъективный взгляд автора этих строк, конечно) непопулярности Анатолия Полотно. Вспомним «Героя нашего времени», стократно творимые школьные сочинения о «лишнем человеке» Печорине. Такое ощущение, что Полотно в нынешнем – чём? – шоу-бизнесе? эстраде? авторской песне?? – тот самый лишний человек. То ли опередивший время; то ли оставшийся во времени минувшем; то ли, проще, ушедший в сторону (ушедший? или, скорее, отказавшийся следовать за толпой?). То, что он слишком нетривиален и сложен для восприятия обычной аудиторией, говоря по-простому, блатных песен, – понятно, нормально, и это не стоит и пытаться исправлять. Но вот то, что он не удовлетворяет ни элитарным вкусам ценителей «высокого искусства», ни строго следующим моде запросам сидящих в первых рядах на концертах дежурных «поп-звезд», – обидно. Конечно, если позиция человека состоит в неприятии шансона, городского романса – опять-таки, не хочу вдаваться в семантику – по определению, то ничего, наверно, не сделаешь. Глупо начинать утверждать, как это иногда делают в похожих случаях незадачливые рекламодатели, что Полотно «великий поэт» или, скажем, «великий певец». Разумеется, нет. Высоцкий тоже не был ни великим поэтом, ни великим певцом. И сравнение с мэтрами поэзии или вокала здесь изначально бессмысленно, потому что сопоставляются вещи, не подлежащие сравнению. Но вот с задачей не просто создать нечто рифмованное и ложащееся на мелодию и не просто рассказать историю, а заставить слушателя думать над ней, принять участие в ней, жить ею – Полотно справляется блестяще. И очень жаль, что для большой части потенциальной аудитории это остается незамеченным...

Впрочем, это уже разговор, имеющий слабое отношение к искусству как таковому. Анатолию же Полотно хочется искренне пожелать сохранить свою неповторимость и не дать себе быть растворенным в своем времени. Он – один.

© Стефан Машкевич, 2000